Идеальный приход и идеальная литургия

Что делать, если у прихода нет собственного храма? Нашей общине пришлось пройти именно этот путь. Сегодня этот опыт может пригодиться многим священникам и мирянам, оказавшимся вдали от родины.

Несколько лет подряд у нас вообще не было своего храма. Сначала мы совершали богослужения в комнате местного дома-интерната. Потом нас попросили освободить помещение, и мы стали собираться в квартире одной из прихожанок. Затем — в небольшом помещении жилого комплекса.

Эти постоянные переезды неожиданно оказались полезными. Они заставили задуматься, что в Божественной литургии действительно главное, а без чего можно обойтись. Мы учились не цепляться за привычные формы, а искать то, что помогает людям молиться.

Постепенно я изучил историю богослужения, взял за основу чин литургии отца Силуана Туманова и составил собственное последование, приспособленное для служения вне храма. Несмотря на мои опасения, оно оказалось понятным и близким нашим прихожанам.

Когда наконец появилась возможность арендовать помещение для молитвенной комнаты, мы уже хорошо представляли, какой она должна быть.

Это было небольшое здание бывшей парикмахерской. Конечно, ни купола, ни кресты на фасаде были невозможны. Поэтому мы просто побелили стены и нанесли минималистичное изображение Христа Пантократора. На большее художественное оформление средств не было, но и этого оказалось достаточно.

Планировка помещения словно сама подсказывала решение. Закруглённая торцевая стена стала естественным местом для алтарного пространства. Там стоял широкий резной стол, служивший престолом. Немного в стороне располагался небольшой жертвенник — фактически обычная тумбочка.

На стенах висели около десяти старинных икон XIX века в стиле черниговского барокко. Почти все они были найдены и восстановлены моими руками. Кроме резного напрестольного креста и двух кованых подсвечников у престола, других украшений не было. Нам хотелось, чтобы ничто не отвлекало от молитвы.

Даже песочные подсвечники мы поставили у самого входа. Это избавило людей от лишних передвижений во время службы и сделало ненужным привычный «институт свечниц».

Здесь же находился небольшой столик со свечами, записками и кружкой для пожертвований. Всё работало по принципу доверия: человек сам брал свечи, оставлял пожертвование и, если было нужно, самостоятельно отсчитывал сдачу. Отсутствие привычной церковной торговли делало помещение заметно тише и спокойнее.

Небольшая комнатка в глубине служила ризницей. Там хранились облачения, находились умывальник и большое зеркало, а благодаря хорошей звукоизоляции именно здесь можно было спокойно принимать исповеди.

Перед престолом лежал небольшой полукруглый коврик. Он обозначал пространство, где во время службы находился священник. Никаких дополнительных ограждений или запретов не требовалось.

Вдоль стен стояли удобные современные стулья. Перед началом литургии все садились на них для общего чтения Иисусовой молитвы. Во время проповеди тоже все сидели: так было легче внимательно слушать и воспринимать сказанное. Всё это помогало оставить за дверью повседневную суету и полнее участвовать в богослужении.

На окнах висели светло-бежевые римские шторы, чтобы взгляд не отвлекался на происходящее на улице. Освещение тоже было тщательно продумано: яркость и цвет ламп в псевдоготических люстрах создавали спокойную, тёплую атмосферу.

У нас даже был свой небольшой колокол, в который мы звонили перед началом богослужений. Но это была уже скорее красивая традиция, чем необходимость.

Вся мебель изготавливалась специально для нашего помещения и располагалась вдоль стен, чтобы сохранить ощущение простора. В результате получилась молитвенная комната без показной торжественности, но очень удобная для общей молитвы и внебогослужебных занятий.

Со временем я всё чаще ловил себя на мысли, что именно таким и представляю себе идеальный приход: без лишней суеты, без нагромождения вещей, без разделения людей на «служащих» и «зрителей», но с атмосферой доверия, тишины и сосредоточенной общей молитвы.

Эта простота определяла не только пространство, но и само богослужение.

Придя в молитвенную комнату, я первым делом готовил проскомидию. Фактически основная подготовка совершалась у меня дома, поэтому на месте я просто выкладывал агнец с частицами на дискос, наливал в чашу вино, благословлял его и накрывал покровцами. Оставалось немного подождать, пока соберутся все участники группы Иисусовой молитвы.

В назначенное время мы зажигали напрестольную лампаду и совершали правило святого Пахомия. Эта практика была заимствована из Британии, из монастыря, где долгое время жил и подвизался отец Софроний Сахаров. Молитва по чёткам дисциплинировала и делала нас собраннее. Единственным требованием было читать искренне: не «по-церковному», а от души.

После правила святого Пахомия следовала пауза, звучал благовест, и начиналась служба часов. Понимая, что это вступление необходимо в основном для времени исповеди, мы редко дочитывали часы до конца. Если «грешники» заканчивались, я проходил к престолу, чтец завершал молитву или псалом, и начиналась сама литургия.

После начального возгласа, псалма «Благослови, душе моя, Господа» и гимна «Единородный Сыне» читался тропарь праздника или празднуемого святого — всегда только один. Затем священник произносил молитву Трисвятого, которая завершала вступительные обряды. Дальше звучало «Святый Боже», читались Апостол и Евангелие.

Все библейские чтения звучали на русском языке. Я просил читать внятно и неспешно, потому что истинная цель слова — научение. Здесь любая игра голосом и желание взять «нижнюю до» были бы неуместны. После чтения все рассаживались, и сразу шла проповедь.

Я объявлял тему, кратко комментировал евангельский отрывок и раскрывал его на жизненных примерах, реже — на примерах из житий святых. При этом старался давать простые духовные советы или делился чем-то из психологии. В завершение мог призвать всех следовать этим примерам или произнести краткую молитву-экспромт.

Далее следовала сугубая ектения. Она читалась в сокращённом виде, только в главных прошениях: о стране, священноначалии, живых, усопших и всех присутствующих. Записки читались редко — обычно одно или два имени людей, находящихся в тяжёлой болезни или сложных жизненных обстоятельствах.

Затем звучала «Херувимская», и совершался Великий вход. Малый вход мы не совершали, потому что не видели смысла носить Евангелие с престола обратно на престол. Дальше следовали молитва приношения, в которой мы просим Бога принять эти дары, возглас «Христос посреди нас» и «Символ веры».

Евхаристический канон, как и все остальные молитвы литургии, я читал гласно и с выражением. Чтобы никто ничего не упустил, все держали перед собой книжечки и следили по ним за службой. Это было оправданно, исходя из понимания литургии как «общего дела», где бескровную Жертву совершает весь народ во главе с предстоятелем, который является голосом общины.

Возможность всё видеть и слышать в равной степени вовлекала всех: никто не ходил, не скучал и не отвлекался на постороннее. Молитвы благодарения, воспоминания Тайной вечери и прошение об освящении святых Даров — всё происходило гласно и перед глазами собравшихся.

Далее следовали несколько прошений из ектении «О принесенных и освященных честных Дарех» и молитва о достойном причащении. После этого все пели «Отче наш», священник возносил святой Хлеб, произнося «Святая — святым», и община готовилась к причащению.

Молитву «Верую, Господи, и исповедую» мы читали все вместе, и все желающие причащались. Те, кто не совершал серьёзных грехов, просто брали благословение на причастие перед службой.

Затем следовали последние возгласы, молитва после причащения «Благодарим Тя, Владыко Человеколюбче», 33-й псалом и отпуст. Ничего лишнего, всё осмысленно и по делу. Такая литургия вместе со службой часов занимала один час пятнадцать минут. Но все шли домой наполненные смыслом и духом службы — и с ещё вполне здоровыми ногами.

Иерей Александр Домбровский