Священник - раб лампы?

На протяжении долгих десятилетий служения мне приходилось менять места служения. Самый первый приход я покинул самостоятельно из-за крайне низкой зарплаты — 4500 рублей. Аргумент настоятеля был прост: «Вы с матушкой молодые, детей нет — зачем вам деньги». Дальше меня уже передвигал правящий архиерей.

Есть одна большая фобия епископата — объединение людей в приходскую общину, где настоятель действительно выполняет роль первого среди равных, любит и ценит голос каждого, интересуется болью отдельно взятого прихожанина, стремится объединить людей вокруг Христа, Евангелия и деятельного служения на своём месте — в том призвании, к которому каждый призван.

Боязнь эта формируется вокруг двух угроз: с одной стороны, такие общины становятся объединением свободных, имеющих право голоса людей, усваивающих себе статус «царственного священства», о котором писал апостол; с другой — обретают определённую автономность и независимость от «кормящей» руки правящего архиерея.

Бывает так, что настоятелем становится относительно харизматичный священник, умеющий балансировать между своим административным долгом перед епархией и человечностью в отношениях с приходом, но долго такой священник у настоятельства не задерживается. Постоянная и ставшая нормой к середине 2000-х ротация священников с крупных храмов на уменьшающиеся в геометрической прогрессии приходы способствует выгоранию и медленному угасанию «взора горящего». Это было похоже на регулярные похороны тех, кого любил. Часто перевод происходит не просто в другой храм города, а в деревню, куда прежние прихожане физически не могут добраться каждое воскресенье.

Но есть ещё одно горькое обстоятельство.

На протяжении десятка лет служения огромное количество людей клялись мне в преданности, верности, любви. Я по наивности, по романтичной идеализации верил. И каждый раз обманывался.

Так что один из главных мифов священнического служения — это твои заслуги перед Церковью с большой буквы и церковью с маленькой. О них забывают максимум через полгода. Новый настоятель по приказу правящего ластиком стирает все следы твоего прежнего присутствия в храме: твоё имя, твои реализованные и запущенные проекты. И люди постепенно забывают, потому что часто главное — удовлетворение своих базовых духовных потребностей, а собранность в общину воспринимается как приятный бонус, но совсем не как нечто обязательное.

Когда я ушёл по принципиальным причинам из служения, часть людей быстро привыкла обращаться ко мне по имени, нивелируя священнический статус. Часть осталась на прежнем месте и приспособилась к постоянным порицаниям и шельмованию в публичных проповедях нового настоятеля. Часть сильно обиделась за моё решение: «Вы нас оставили», «Вы нужны нам на этом месте», «Вы нас предали». И практически все вынесли за скобки наше совместное общинное прошлое: перестали писать, звонить, наверное, и молиться…

Священник в РПЦ — раб лампы. Он ценен как винтик, способствующий работе гигантской машины, обслуживающий интересы больших боссов «сверху» и простых людей «снизу».

Как только священник становится видимым — со своей болью, терзаниями, принципами, нуждами, правдоискательством, идеализмом, стремлением в максиме реализовать Христов замысел о Церкви, — он перестаёт быть нужным. Лампу ведь «трут» только при возникающих желании и потребности. Вылетающий из лампы и заявляющий о своём желании стать больше, чем обслуга, стать свободным субъектом, — невыгоден.

И вот «трут» лампу с приказом: «Выходи!», а священник говорит: «Не выйду!». И это расценивается как измена и предательство. И лампа с её рабом швыряется на помойку.

Безусловно, можно возразить тезисом: «Дык ведь все друг друга используют — это один из столпов социального договора». Да. Но в Церкви, как её задумал Бог, иная система координат, иные способы построения социальности.

Вот сейчас я просто пишу это для того, чтобы признаться. И чтобы была признана священническая — моя — уязвимость. И ещё один весьма опасный миф: что я, «сделавший шаг из ряда вон, севший на электрический стул» (с), кому-то важен. Кроме семьи и совсем близких.

Никому. Нужен — возможно. Но опять же для того, чтобы обслужить интерес и запрос.

Если завтра я тотально замолчу и уйду со своими принципами в глухую внутреннюю эмиграцию, память обо мне не продержится и месяца. И такое положение вещей медленно разлагает меня и таких, как я.

Пример евангельских друзей, которые повсюду носят своего парализованного друга в поисках исцеления и в конечном итоге приносят его к ногам Иисуса, — исключителен. Но всё же это пример для подражания.

Авва Мирон Безоружный