Пасхальный сторителлинг одного самарянина

Публикуем этот текст как личное свидетельство и одновременно как свидетельство времени: о священнике, лишённом прихода и привычной церковной жизни, о Пасхе дома, о жажде Причастия, одиночестве, стыде и встрече со Христом там, где, кажется, уже ничего не осталось, кроме тишины кухни и доверия.

Небольшая историческая справка

В современной церковной практике Причастие обычно совершается в двух формах: в храме или на дому у больного. Однако в древней Церкви существовала и практика домашнего Причащения, в том числе самопричащения.

Уже мученик Иустин Философ во II веке пишет, что после совершения Евхаристии диаконы раздавали Дары присутствующим и относили их отсутствующим. Святитель Василий Великий в IV веке прямо упоминает, что монахи-пустынники, жившие без священника, хранили Святые Дары у себя и причащались самостоятельно; он также говорит, что в Александрии и Египте такая практика была известна и среди мирян.

Позднее эта практика постепенно ограничивалась. Например, 101-е правило Трулльского собора уже запрещает принимать Евхаристию в особые сосуды вместо рук, что косвенно показывает: вопрос личного хранения и домашнего принятия Даров ещё оставался живым и требовал церковного регулирования.

Важно подчеркнуть: речь не о норме и не об идеале. Церковь по своей природе соборна и евхаристична в полноте — за одним престолом, в одной Чаше, в одном народе Божием. Но в истории Церкви были ситуации пустыни, катакомб и гонений, когда домашнее Причащение становилось не вызовом и не противопоставлением, а способом сохранить связь со Христом и Евхаристией там, где обычная церковная жизнь была невозможна.

Именно в этом контексте мы публикуем свидетельство ниже.

___________________________________________________________

Заканчивается Пасха, и сегодня уже праздник Вознесения. Но хочется удержать в памяти эти дни и ретроспективно вернуться к первому дню Пасхи. Но сделать это хочется через один из любимых сюжетов пятой недели по Пасхе — беседу Христа с самарянкой.

Для меня это одна из самых трогательных историй преображения человека: воскресения из тени, из невидимости для многих. Для иудеев она — самарянка, для man’s world — женщина, для своего города и своей общины — изгой, женщина, отверженная за блуд, для пяти мужей — не-жена. И вдруг она становится живым человеком, обретает плоть, лицо, голос, достоинство. Это история воскрешения как исхода из мира теней, из духовного шеола.

Я давно хотел поделиться тем, как мы встретили Пасху 2026 года. Но откладывал из-за страха порицания, осуждения и непонимания. Пятая неделя по Пасхе вот уже четыре года — мои «именины», мой «день ангела». Как шутили прежде: если Неделя жён-мироносиц — это православный женский день, то воскресенье о расслабленном — православный аналог «23 февраля». Так вот, Неделя о самарянке в контексте моей биографии последних четырёх лет — мой день.

Потому что я, подобно самарянке, стал тенью. Боясь косых, осуждающих взглядов, порицающих комментариев в духе «ну вот зачем ушёл, это же предательство: только наёмник бежит, а добрый пастырь всегда со своими овцами», праздного любопытства с вопросами «вернуться не планируете?», «ну и как теперь ваша духовная жизнь выстраивается?» или «не жалеете о собственной глупости?», я пробираюсь тайком в храмы, где меня не знают. А это для бывшего настоятеля городского храма тяжеловато. Ищу малолюдные или отдалённые приходы и так далее.

И как же мне теперь понятны стыд и страх самарянки. Да, без служения плохо. Да, по общинной молитве скучаю. Да, без Причастия у престола невыносимо. Больно и трудно. Но ещё больнее оказаться под «расстрелом» человеческого осуждения, бестактности, ехидной иронии.

Ещё больно видеть, что у тех, кто остался, жизнь течёт благополучно, размеренно, по прежнему распорядку. Лёгкий и спокойный вход в храм по воскресеньям и праздникам, общее ликование при Причастии, просфорка с теплотой по окончании службы, милые объятия и small talk при прощании на неделю с братьями и сёстрами. Всё чинно и благородно — у них. Не у тебя.

В этом есть что-то от чувства грудного ребёнка, который одновременно нуждается в груди матери и как будто завидует ей: у неё этот «ресурс» всегда при себе. А ты живёшь в непрестанном полдне, под палящим солнцем и изнуряющей жарой, с тяжёлым пустым сосудом. И бредёшь одиноко по улицам, вернее, по их закоулкам, с двумя одновременными желаниями: быть «там и с ними» и «только бы никого не встретить».

Второе постепенно приводит к одичанию: начинаешь опасаться даже тех, кто никакой угрозы для тебя не несёт. Нечто похожее, наверное, переживают люди после непрестанных бомбёжек и характерных звуков свистящих БПЛА: любой шум мотора вызывает ужас и панику. Или люди, пережившие арест и заключение, которые потом ещё долго вечером зашторивают окна и тревожно прислушиваются к подъезжающей машине. Или пережившие голод, которые даже в сытые времена прячут кусок хлеба.

Безусловно, моё горе не столь велико. Но состояние зашуганности и одичалости — схожее. А Рождество и Пасха для нашей семьи — самые тяжёлые дни в году: сердце рвётся быть со всеми и со Христом, Износимым в Чаше. А не можешь.

И, конечно, не потому, что кто-то выгонит взашей. Нет. Не можешь, потому что внутри тобой руководят страх, стыд, вина и негативное самоописание. Ты оказываешься в таком меньшинстве, что регулярно теряешь ощущение: действительно ли ты остался на стороне Бога и Его Любви, сделав тот выбор, который сделал? Я и сам осудил себя раньше этих земных судей, подобно самарянке. Ведь и Христос подчеркнул её самоосуждение.

— Приведи сюда мужа своего.

— Нет его у меня.

— Верно ты это подметила.А как обстоит дело у меня?

— Покажи мне, чем ты добываешь потерянный источник радости.

— Ничем.

— Верно ты это подметил.

И вот, изголодавшись и истосковавшись по Причастию, я решился постом 2026 года на шаг, которого внутренне очень боялся. Больше всего я не хотел расколов, памятуя молитву Христа о единстве. Поэтому не мог пойти не в православный храм. Вернее, конечно, мог, но понимал, что это не принесёт искомого удовлетворения.

Многие с 2023 года просили создать альтернативный приход на квартире и служить Литургию на дому, апеллируя к опыту советской Церкви и вообще Церкви в периоды гонений. Но сейчас нет официальных гонений на Церковь. Даже наоборот: официальная церковность в фаворе. Поэтому создание такого прихода легко могло бы привести всё к тому же расколу, с печальным ранжированием: «вот они плохие», а «вот мы хорошие».

В периоды гонений христиане уходили в катакомбы или пустыни, но оставались в единстве, соблюдая верность Христу и своей вере. Здесь же было бы явное и духовно опасное для самих «домашних» молитвенников противопоставление себя «недо-церкви». Нет, так духовно подставить людей я не могу. Переехать в другую страну — тоже. Что остаётся? Вспомнить древнюю практику самопричащения.

Я всегда помнил об этой традиции и даже регулярно напоминал о ней прихожанам в контексте разговора об их достоинстве «царственного священства». Но когда возникли желание и необходимость Причащаться самостоятельно на дому, я испугался: нет ли в этом горделивого вызова, тщеславного стремления отделиться?

С этим сомнением и колебанием я жил вплоть до 2026 года, пока жажда не достигла некоторого апогея. Я пережил весь спектр стыда, вины и страха: от кровоточащей женщины из Евангелия, которая незаметно касается Христа сквозь толпу, и самарянки, которой очень нужна вода для жизни, до гадкого утёнка, увидевшего лебедей и решившегося выйти к ним с внутренним монологом: «Как они красивы. Пусть лучше они заклюют меня, но я хочу к ним».

Решено. Я попросил верного друга наполнить мою Дароносицу Святыми Дарами, нашёл чин самопричащения на дому, испросил благословения у наимудрейших и опытных отцов. И, как один из последних мне сказал, «добро пожаловать в пустыню».

Благо из-за медицинских препаратов, которые я вынужденно принимаю, сон мой был расстроен, и пробуждение наступало в три часа утра. Я мог встать в тишине, в темноте, уйти на кухню, в свою «внутреннюю клеть» по Евангелию, и совершить Обедницу с самопричащением.

При первом подходе меня охватило чувство неловкости. Я один — без общины, вне стен храма, вне торжественности храмового ритуала, без привычных тайносовершительных молитв, без красивого обрамления хорового пения, без самого переживания чуда пресуществления хлеба и вина в Тело и Кровь, без разделения общей Чаши с людьми, которые через это разделение усваиваются тобой как братья и сёстры.

Последовательно всё вынесено за скобки. Это отдалённо напоминало вход в

компьютерную операционную систему в безопасном режиме: работают только важные приложения, все «украшательства» Windows отсутствуют.

Есть только я и Христос в Пресуществленных Дарах. То есть Он уже буквально в моём доме. Я, как самарянка, пробирался тайком в знойный полдень к колодцу, надеясь никого не встретить, а встретил Самого Христа, сидящего у колодца. И Он просит меня, как и её: «Дай Мне пить!» — «Чадо, дай Мне твоё сердце».

Так, как звучала в тот момент молитва преподобного Ефрема Сирина, она не звучала прежде. Так искренне и с полным признанием своей «нищеты», как пел я тогда дрожащим шёпотом, чтобы не разбудить семью, я не пел никогда. Это тебе не величание в центре храма перед иконой, с велегласными распевами, в пышных облачениях и с признаваемым всеми авторитетом предстоятеля.

Вся «пена» твоего статуса священника и настоятеля сошла. Христос встретил меня в некоторой обнажённости, словно говоря: «Вот так — шёпотом, негромко, в твоём подрясничке и епитрахили, а можно и без них, как простой прихожанин, без лишнего пафоса — говори. Я ждал тебя. Дай Мне пить. Дай себя. Иди ко Мне».

Признаюсь: все несколько раз, сколько я причащался этим Великим постом, я ревел так, как не ревел ни на одной исповеди и ни на одной службе. Это были слёзы горечи, тоски и боли, смешанные со слезами умиления и благодарности: Христу я точно нужен и по-прежнему дорог.

Было живое ощущение, что тебя обнаружили. Тебя — бессильного, неприглядного, неавторитетного, некрасноречивого, несовершенного, маленького, потерявшегося в гипермаркете Жизни и плачущего на «ресепшене». Тебя нашли, тебя узнали, про тебя всё давно уже знают, но любят, ждут и с радостью обнимают. Возможно, нечто подобное чувствовал митрополит Антоний Сурожский, когда впервые ощутил присутствие Христа в своей комнате. Не знаю.

По окончании молитвы и Причащения — вкушение первой еды дня: просфоры с вином. О, этот прежний вкус твоего «младенчества», когда ты мальчиком-алтарником после Литургии с нескрываемым удовольствием съедал «девятичинную» с вином, смешанным с кипятком. Словно тебе заново вернули вкус, а вместе с ним и все остальные чувства.

Однако было и смятение. От многого я смог отказаться при таком Причащении, но

оказалось невозможно причащаться «для себя самого». Вернее, на первых этапах это возможно и даже невероятно хорошо. Но после четвёртого Причастия возникло непреодолимое желание разделить эту радость и счастье — со-участие.

Здесь может возникнуть резонный вопрос: «А чего же ты не звал к молитве семью?» Отвечу: стыдно было и перед ними. Стыдно от собственной жалости. Они привыкли видетьменя «вожаком», настоятелем, авторитетным проповедником и так далее. А теперь я сам для себя жалок, словно «Акела промахнулся, и стае нужен новый вожак».

Такое нынешнее положение для меня далеко, например, от положения отца Глеба Каледы, который совершал для своей семьи потаённые Литургии. Его путь, как и путь ему подобных, — это путь героя, который, находясь в самом центре Мордора, на краю Роковой горы, среди урукхаев и орков, под оком Сарумана, был тем самым хоббитом из Братства кольца.

Я же себя вижу в ином статусе, точно не геройском. Наверное, это связано с тем, о чём я писал в начале: Церковь не гонима, она процветает, она избыточествует, а ты, подобно самураю, сделал себе духовное «харакири» на её глазах. Поэтому нет ощущения принадлежности к чему-то великому, единому, святому, апостольскому — того ощущения, которое было у того же отца Глеба Каледы.

Одним словом, молился я тайно от всех — даже от семьи. Но, как и у самарянки, в какой-то момент родилось желание бежать в своё «селение» и приглашать к этой радости всех, кто моему свидетельству поверит.

Так на Страстной седмице я начал уговаривать супругу присоединиться к моей молитве на Пасху. Она ведь каждый год переживала ровно те же эмоции, что и я: не пойти в храм — противоестественно, пойти — значит снова пережить горечь утраты и одиночества.

Я года три уговаривал её пойти в прежний храм, поехать в ближайший деревенский, пойти просто в ближайший, и каждый раз слышал отказ. Ей просто больно видеть меня не в алтаре. Смотреть трансляции пасхального богослужения и молиться на гаджет для нас — подчёркиваю, только для нас — тоже достаточно искусственно. Не рождается пасхальное настроение. А для меня даже наоборот: мне завидно и хочется быть там же, с этими

людьми.

Одним словом, я уговорил жену вдвоём совершить пасхальную утреню и Обедницу с Причастием. И это было трогательно прекрасно. Так мы некогда молились в студенчестве, когда негде было жить и мы каждый вечер просили Бога решить эту трудность; когда долго не давались дети; когда были иные

испытания. Это было то же настроение, та же равность нас обоих перед Христом у «колодца».

Да, не было всей этой радостной предпасхальной храмовой кутерьмы. Не было ликующего, традиционного для пасхального канона утрени переоблачения в разные цвета. Не было «выбегания» в храм с громким, на весь храм: «Христос воскресе!»

Но тишина нашей кухни звенела совсем по-другому. Причастившись и обнявшись в конце, мы ощущали радость собранности вокруг Христа, Который «и нашу нищету посетил».

____________________________

Я настаиваю: для антивоенных христиан в России, оказавшихся в положении изгоев или «тени», подобная форма молитвенного и евхаристического бытия должна стать повсеместно возможной – без осуждения, без ярлыков «раскольники» или «еретики», «модернисты», «отступники». Не как вызов и противопоставление, а как древняя, проверенная веками практика пустыни, катакомб и гонений. Когда храм становится недоступен не по причине гонений извне, а по причине внутреннего разлада совести и общины – Господь не оставляет Своих без хлеба насущного. Это именно возможность, а не норма или идеал. Церковь по природе своей соборна и евхаристична в полноте – за одним

престолом, в одном чаше, в одном народе Божием. Мы с женой молились вдвоём не потому, что так лучше, а потому, что иначе не могли без потери себя. И мы с трепетом ждём дня, когда страх уйдёт, раны заживут, и разделённые снова смогут без стыда и вины войти в единое собрание и услышать общее «Христос Воскресе!».

До того времени – пусть каждый, кто бредёт с пустым сосудом в полдень, помнит: у колодца уже сидит Некто, Который знает всю твою жизнь и всё равно просит: «Дай Мне пить».

Христос Воскресе! И да воскреснем мы все – из теней в свет Его лица.

Авва Мирон Безоружный