Между послушанием и совестью

Российский священник сегодня нередко оказывается перед выбором, которого в здоровой церковной жизни вообще не должно существовать: либо он послушен начальству во всём — включая вопросы войны, политики и публичной риторики, — либо его начинают воспринимать как неблагонадёжного и потенциального мятежника.

Для несогласного священника предусмотрен целый набор способов воздействия: перевод в другой приход, увольнение с должности настоятеля, запрет в служении, церковный суд, наконец — лишение сана. Иногда никакого формального наказания не требуется. Достаточно понимания, что от решения одного архиерея зависит не только служение священника, но и жильё, содержание семьи, возможность продолжать пастырский труд.

Так рождается молчание. Однако молчание, вызванное страхом, нельзя отождествлять ни с церковным миром, ни с христианским единомыслием.

Послушание — но кому и в чём?

Православная традиция действительно требует от священника послушания епископу. Священник не существует сам по себе: он получает от архиерея право совершать богослужение и действует от имени Церкви, а не в качестве независимого религиозного деятеля.

Но из этого не следует, что воля начальствующего лица становится высшим нравственным законом.

Христианское послушание никогда не было абсолютным. Его предел обозначен в книге Деяний апостольских: «Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян. 5:29). Апостол Павел идёт ещё дальше: даже если он сам или Ангел с неба станет благовествовать не то, что было принято Церковью, такое благовестие должно быть отвергнуто (Гал. 1:8).

Не знает Православие и модели, при которой вся Церковь превращается в вертикаль, а истина передаётся исключительно сверху вниз. В 34-м Апостольском правиле говорится, что епископы не должны предпринимать важнейших действий без своего первого, но тут же добавляется: «Но и первый ничего да не творит без рассуждения всех». Следовательно, церковное единство предполагает взаимную ответственность и соборное рассуждение, а не безусловное подчинение одного человека другому.

Священник обязан повиноваться своему архиерею в том, что относится к законному церковному управлению. Но он не даёт обета разделять все политические убеждения архиерея, повторять каждую его оценку исторических событий или превращать проповедь Евангелия в обоснование государственной политики.

Отказ сделать это может быть ошибочным, неразумным или плохо выраженным. Но сам по себе он ещё не является ни расколом, ни изменой Церкви.

Святитель Филипп: послушание, отказавшееся стать соучастием

Один из самых почитаемых примеров в истории Русской Церкви — святитель Филипп, митрополит Московский.

В XVI веке он публично выступил против опричнины и насилий Ивана Грозного. Филипп не отрицал царскую власть и не призывал к государственному перевороту. Он требовал от царя прекратить кровопролитие и напоминал ему о Божием суде.

Результатом стали соборное низложение, лишение сана и заключение в монастыре. В 1569 году бывший митрополит был убит Малютой Скуратовым. Церковное решение, формально осудившее Филиппа, не сделало неправым его свидетельство. Позднее Русская Церковь прославила его в лике святых.

История святителя Филиппа особенно важна потому, что его судьбу нельзя описать простой формулой «Церковь против государства». Церковные структуры были использованы для расправы над церковным человеком, который отказался молчать перед властью. Формальная соборность решения не гарантировала его правды.

Святитель Арсений: лишённый сана и впоследствии прославленный

В XVIII веке митрополит Ростовский Арсений Мацеевич выступил против секуляризации монастырских земель, проводившейся при Екатерине II, и против вмешательства государственной власти в жизнь Церкви.

В 1763 году Синод лишил его архиерейского и священнического сана. Затем по распоряжению императрицы он был заключён в Ревельскую крепость как простой узник под именем «Андрей Враль». Там он и умер в 1772 году.

Спустя более двух столетий Архиерейский Собор Русской Православной Церкви канонизировал Арсения Ростовского как священномученика.

Это поразительное свидетельство церковной истории: человек, официально лишённый сана высшей церковной властью своего времени, впоследствии был той же Русской Церковью признан святым. Следовательно, само наличие синодального решения ещё не позволяет окончательно судить ни о нравственной правоте человека, ни о его верности Христу.

XX век: когда «единство» потребовали оплатить совестью

После революции Русская Церковь подверглась жестокому государственному террору. В этой ситуации церковное руководство искало способы сохранить хотя бы минимальную легальную жизнь. Каждый выбор совершался под угрозой арестов, расстрелов и полного уничтожения церковных структур.

В 1927 году заместитель Патриаршего местоблюстителя митрополит Сергий Страгородский опубликовал Декларацию о лояльности советской власти. Документ и последовавшая за ним политика вызвали сопротивление части епископов и духовенства. Несогласные возражали не против гражданской лояльности как таковой, а против превращения политической лояльности государству в обязательный признак церковной благонадёжности.

Особенно острым стал конфликт с митрополитом Иосифом Петровых и связанными с ним священнослужителями. Они считали недопустимыми перемещения неугодных государству архиереев и фактическое вмешательство органов власти в церковное управление. В ответ на несогласных налагались церковные прещения. Одновременно их преследовало ОГПУ, а затем НКВД; многие были арестованы, отправлены в лагеря или расстреляны.

Разумеется, историческая оценка «иосифлянства» остаётся сложной. Не всякое сопротивление церковному руководству автоматически оказывается правым, как не всякое административное решение автоматически является беззаконным. Но эта трагедия показывает, насколько опасным становится положение Церкви, когда государственная лояльность смешивается с каноническим послушанием, а политическое несогласие воспринимается как церковное преступление.

В 1965 году священники Николай Эшлиман и Глеб Якунин направили патриарху Алексию I открытое письмо. Они писали о вмешательстве советских органов в управление Церковью, закрытии храмов и пассивности церковного руководства. В 1966 году оба были запрещены в служении.

Их дальнейшие судьбы сложились по-разному, а некоторые позднейшие поступки Глеба Якунина вызывают отдельные вопросы и не должны переноситься на содержание письма 1965 года. Однако сам эпизод вновь обнаружил устойчивый механизм: публичное обсуждение реальной церковной проблемы было расценено прежде всего как нарушение дисциплины и «церковного мира».

От слова «победа» к слову «мир»

В последние годы этот механизм проявился с новой ясностью.

В 2023 году московский священник Иоанн Коваль был лишён сана после того, как в установленной патриархом молитве заменил слово «победа» словом «мир». Церковный суд квалифицировал его поступок как нарушение священнической присяги.

В январе 2024 года Московский епархиальный суд постановил лишить сана протоиерея Алексея Уминского за отказ исполнять благословение о чтении «молитвы о святой Руси». В феврале это решение было утверждено патриархом Кириллом. Впоследствии и Иоанн Коваль, и Алексей Уминский были восстановлены в сане Константинопольским патриархатом и приняты в его юрисдикцию.

Можно по-разному относиться к их поступкам и к решению Константинополя. Но центральный вопрос остаётся без ответа: почему отказ произнести определённый политически окрашенный текст должен рассматриваться как несовместимый со священством?

Священник может не призывать к протестам, не отрицать каноническую власть архиерея и не разрывать общения с Церковью. Он может всего лишь не иметь возможности произнести перед престолом Божиим слова, которых не принимает его христианская совесть. Если даже в такой ситуации ему оставляют лишь два выхода — подчиниться или потерять сан, — речь идёт уже не о поддержании дисциплины, а о принуждении совести.

Третий путь

Дилемма «безусловное послушание или конфронтация» является ложной. Между покорностью во всём и разрушительным бунтом существует христианский путь ответственного несогласия.

Этот путь предполагает уважение к сану архиерея, отказ от злобы и личных оскорблений, готовность к диалогу и признание собственных ошибок. Но он предполагает и другое: право священника не лгать, не называть злом то, что его совесть считает добром, и не благословлять то, чего он не может оправдать перед Евангелием.

Такое несогласие не разрушает соборность. Напротив, без возможности высказать его соборность становится только декоративной формой.

Особая ответственность лежит на епископах. Архиерей призван быть не начальником корпоративной структуры, а отцом своих священников. Отец может исправлять и даже наказывать, но не требует отказа от совести как доказательства верности. Тем более он не должен пользоваться зависимостью священника, зная, что за неповиновением последуют бедность, безработица и страдание его семьи.

История Русской Церкви не позволяет безоговорочно доверять каждому административному приговору. Святителей Филиппа и Арсения лишили сана, но Церковь признала их святыми. Иерархи, казавшиеся «непослушными» и «неблагонадёжными», иногда оказывались теми, кто сохранял достоинство церковного свидетельства. А решения, некогда преподносившиеся как необходимые для единства Церкви, позднее становились причиной покаяния и горького исторического размышления.

Это не означает, что каждый наказанный священник прав. Но это означает, что запрет в служении или лишение сана не освобождают Церковь от необходимости услышать его аргументы.

Христианское послушание не уничтожает свободу. Церковное единство не требует одинаковых политических взглядов. Священный сан не лишает человека совести.

И если священнику предлагают сохранить сан ценой слов, которые он считает неправдой, вопрос заключается уже не только в его послушании. Он обращён и к тем, кто требует этого послушания: не заставляют ли они человека выбирать между церковной карьерой и верностью Христу?

История показывает, что административная власть может на время заставить несогласных замолчать. Но она не может вынести окончательного приговора человеческой совести. Этот суд принадлежит Богу.

Патер Браун