Как подходить к Чаше, когда в своем приходе чувствуешь себя чужим

Здравствуйте! Я живу в России, православный христианин. С самого начала войны я занял принципиально антивоенную позицию. Но в приходе, куда я хожу и где уже много лет служу регентом, около 95 процентов священников и прихожан поддерживают и благословляют эту страшную и безумную войну, активно помогают фронту, плетут сети и т. д.Я чувствую себя белой вороной. Возникло тяжёлое отчуждение — мои взгляды в храме хорошо известны.Мой вопрос: как подходить к Чаше, как причащаться и молиться вместе с этими людьми, когда нет главного — единства? Я никого не осуждаю, молюсь за всех, но жить в состоянии такого отчуждения становится всё труднее и почти невыносимо.

Ответ священника

Прежде чем ответить на вопрос автора, мне хочется выразить ему глубокое сочувствие и понять, что заставило его этот вопрос задать. Любой вопрос содержит больше, чем просьбу о конкретном ответе. В вопросе: «Что мне делать, как мне быть среди этого близкого мне сообщества?» — я услышал другое: как в переживании собственного отчуждения не потерять человечность, не потерять любовь, христианскую любовь. Между строк читаются одиночество, тоска и боль. И прежде всего я хотел бы сказать автору: я вас бесконечно понимаю. Я переживал и переживаю ровно то же самое. Многое из того, что вы описываете, роднит нас с вами. У меня тоже есть — возможно, кто-то назовет его идеализированным или романтизированным — представление о Церкви.

Но я человек Писания — думаю, как и автор вопроса. Мы читаем Писание, слова Христа, апостольские послания, труды об экклесиологии, церковности и соборности. Не находя подтверждений этому пониманию Церкви, глубоко переживаем и расстраиваемся. Это переживание ясно прочитывается в вопросе. В вопросе столько боли и одиночества. Столько в нем тоски по Божьему замыслу, который хочется воплотить. Но ты понимаешь, что один в поле не воин. С одной стороны, перед тобой поручение быть частью такой Церкви, быть солью земли. С другой — гигантская стена, сложенная из человеческих амбиций, корысти, жестокости, равнодушия, цинизма — из слишком человеческого, как сказал бы Ницше.

Ты не можешь разбить эту стену. Но в этих кирпичиках с человеческими лицами — родные и близкие, с которыми тебя связывает общее прошлое. Столько лет молиться под сводами одного храма, причащаться из одной Чаши, праздновать вместе. Тоска оттого, что ты больше не вписываешься сюда — со своими принципами и позициями. Тебя как будто отторгают, отвергают. Это рождает чувство одиночества. Появляется и сомнение: движешься ли ты в верном направлении? Мы существа социальные и думаем: неужели большинство может ошибаться? И ты думаешь: Бог с ними или с тобой, или со всеми нами? Ты остаешься в растерянности: целое разваливается, а тебе нужно склеить его части.

Поэтому я чувствую эту боль и одиночество. И мы вместе с автором письма не одиноки. Я особенно остро переживал то же самое с 2022 года, хотя эти мысли начали посещать меня и раньше. Меня спасала община, которая тогда еще не была столь разобщена. Она была опорой, на которую действительно можно было опереться. В ней можно было поплакать, быть настоящим в своей уязвимости и бессилии, сталкиваясь с бесчеловечной административной машиной. Я хочу сказать автору: с вами всё в порядке. Даже оставшись один на один с этой проблемой, вы не одиноки.

Переживать единство сейчас стало сложнее: мы словно маленькие осколки, разбросанные по России и по миру. Связывают нас отдельные телеграм- и ютуб-каналы, статьи, интернет-издания. Но я понимаю, как не хватает единства под одним потолком, под сводами храма, у единой Чаши. Это первое, что я хотел бы сказать автору вопроса.

Когда невозможно уйти

Теперь непосредственно к вопросу. Здесь много неизвестных — как в уравнении. В большом городе можно поискать близких по духу среди священников и пастырей; но, вероятно, вопрос не в этом. Возможно, человек не может сменить приход. Или может, но не хочет: с этим приходом слишком многое связано. Даже разведенные позициями, эти люди остаются почти семьей. Не всякий может сказать родителям: «Раз вы поддерживаете это, я не с вами». Именно это делает вопрос таким трудным.

Недавно Мария Машкова говорила об этом, прося не проявлять людоедства по отношению к ее отцу. Это почти путь канатоходца — удержаться в равновесии между человеколюбием, миролюбием и любовью к человеку, который не разделяет этих принципов. Но вопрос был не о том, можно ли уйти из прихода или покинуть храм. Он звучал иначе. Важно понять: это чувство чуждости вызвано внешней средой или рождается изнутри?

Иначе говоря, на исповеди, в частных разговорах или на внебогослужебных мероприятиях мне постоянно указывают, что я предатель, отвратительный человек, «человек в белом пальто»; навешивают штампы и ярлыки. Меня терпят лишь потому, что я регент хора: без меня не справятся, служба не состоится, выгнать меня не могут. Но мне постоянно указывают на мои принципы, словно котенка тычут в сделанную лужу. Или, напротив, никто не обвиняет. Приход живет своей — прекрасной, в чем-то военной и милитаристской — жизнью: плетут сети, собирают посылки солдатам. Люди так это понимают и так переживают. Но никого не призывают и не обвиняют за другую позицию. И тогда сопротивление остается моим внутренним: я сам чувствую себя чужим не потому, что мне об этом говорят. Это тоже очень важный момент.

В первом случае, когда идет порицание со стороны внешней среды, выдерживать это, конечно, тяжелее. Но если это чувство рождается изнутри, то, как сказал бы психолог, нужно работать с собственным стыдом. С одной стороны, я исповедую антивоенные принципы, с другой — стыжусь, словно со мной что-то не так. Это тоже неизвестная величина в данном уравнении. Я предвосхищаю ответ другого человека, которому мог бы быть адресован этот вопрос: «В чем проблема? Уходи из храма, иди в другой приход, найди другого священника. Перестань регентовать. Может, и вовсе стоит завязать». Есть люди, которые дают такие категоричные ответы в лоб: перед ними эта проблема не стоит. Но здесь слишком много неизвестных. Что для вас приход, именно этот приход, именно эта община? Насколько эти люди важны, нужны, ценны? Насколько вы связаны с этой общиной?

Я не знаю, как устроена внебогослужебная жизнь в этом приходе. Возможно, она настолько сильная, объединяющая, что человеку тяжело расстаться с нею, как с семьей. Есть ли порицание со стороны внешней среды? Или это внутреннее самоощущение: «Я какой-то не такой, со мной всё плохо, я вообще плохой»? На месте автора я прежде всего ответил бы себе на эти вопросы.

Как подходить к Чаше

И наконец — к главному вопросу: как подходить к Чаше? Здесь тоже есть нюансы, которые следовало бы прояснить. Вернее, человеку стоило бы пояснить, чем для него является Причастие. Очень часто то, что должно быть фундаментально важным и главным, становится второстепенным. А вещи важные, но второстепенные по своему значению, наоборот, оказываются во главе угла. Таинство Причастия — это Таинство, в котором, вкушая Тело и Кровь Христовы, причащаясь Христа, человек соединяется с Ним в единое целое. Это Таинство соединяет и людей между собой. У аввы Дорофея есть замечательная геометрическая метафора: мир — это окружность, центром которой является Бог, а люди стоят по ее периметру. Чем ближе они к центру, тем ближе друг к другу; чем дальше от центра, тем дальше друг от друга.

И в этом смысле Причастие преодолевает отчужденность. Обычно мы думаем, что сначала нужно создать идеальные условия, и только тогда можно причащаться. Так некоторые священники объясняли необходимость обязательной исповеди, прочитанных перед Причастием канонов, поста, воздержания. Словно нужно доказать Богу, что ты достоин. Причастие начинает восприниматься как медаль за заслуги, за все сделанное человеком. Но мы причащаемся Того, кто отдал Себя на крестное распятие, пролил Кровь без капли осуждения, порицания или претензии, всецело отдал Себя и продолжает нас любить. Что можно сделать в ответ на такую любовь, чтобы ее заслужить? Кто-то скажет: наверное, надо отдать свою жизнь. Поэтому в первые века мученики считались эталоном сонма святых.

На их могилах и останках совершались первые Литургии. Но даже героическая смерть за Христа не делала Божью любовь заслуженной. Любовь невозможно заслужить — ни Божью, ни человеческую. Можно заслужить уважение, почтение, но любовь дарится. Возвращаясь к Таинству Причастия: мы слишком часто сосредотачиваемся на подготовке к нему, словно она должна подтвердить наше достоинство. Однако Христос и в последней проповеди в Гефсиманском саду, и на протяжении всего Евангелия говорит о другом: что бы мы ни делали, мы можем причащаться, потому что Он дает нам эту возможность. Если перевернуть привычную пирамиду, окажется, что Причастие начинается не с моей подготовки, не с подготовки других людей, не с того, как они молятся и насколько собранны в храме.

Оно начинается не с того, истинные ли они богословы и верно ли понимают содержание догматов. Таинство Причастия начинается с того, что Бог так полюбил человека, что дает ему эту возможность. Если вернуться к вопросу автора, станет понятно: пока мы причащаемся из единой Чаши, мы можем занимать разные мировоззренческие позиции. Есть фраза, которую приписывают блаженному Августину, — не так важно ее авторство, важнее смысл: в главном мы едины, во второстепенном различны, и во всем должна быть любовь. Главное для христиан — исповедовать Христа Богом, Богородицу Богородицей, принимать всё, о чем говорится в Символе веры. Это главное.

То, как мы смотрим на миропорядок, оцениваем поступки разных людей, какие у нас политические взгляды, — всё это второстепенно в масштабе вселенской жизни. Кто-то либерал, кто-то монархист, демократ или коммунист; кто-то поддерживает Путина, кто-то нет. Важно, чтобы и в этом второстепенном между нами была любовь. Автор вопроса никого не осуждает: он молится и плачет о людях, которые исповедуют человеконенавистнические идеи, не понимает и не разделяет их. Именно это человеколюбие и миролюбие дают основание подходить к Чаше. Причащаясь, я пытаюсь преодолеть отчуждение, приблизиться к центру. Приближаясь вместе с приходом, я, пусть дистанция между нами и выросла, всё же сохраняю орбиту движения вокруг этого центра.

Если сейчас прекратить всяческое евхаристическое общение с этими людьми, перестать о них молиться, то дистанция станет еще больше. Что происходит с планетами, когда они сходят с орбиты и выходят из притяжения Солнца? В конечном счете они погибают. Поэтому на месте автора я рассматривал бы свое личное Причастие как способ сражения за этих людей, за их образ — не только в собственной голове, но и как образ Божий, образ сыновей и дочерей Божьих. Бог, как мы знаем, повелевает Своему солнцу восходить над добрыми и злыми и проливает Свой дождь. Если бы мы могли увидеть, как Бог-Отец смотрит на всё это, то, конечно, увидели бы слезы: Он смотрит на вражду блудного сына и его старшего брата, который предъявляет претензии, ненавидит младшего, обвиняет и осуждает его.

Отец плачет, потому что Он Отец и того, и другого, тех, кто поддерживает это, и тех, кто отрицает. Кому-то Он может быть ближе, но любит одинаково всех. Это трудно вместить: нам кажется, что это неправильно, что Он должен ненавидеть, наказывать, стирать с лица земли, по справедливости уничтожать — как в притче о пшенице и плевелах. Слуги советуют: «Враг пришел и посеял плевелы, сорняки. Выдерни их». Но Господин отвечает: «Давайте подождем, потому что вместе с сорняками можно удалить и пшеницу». Он сражается за каждый колосок. Возвращаясь к вопросу: как причащаться, если покинуть приход невозможно физически — например, нет других храмов? Или это небольшой город, где храм один, а во втором примерно та же ситуация? Менять одно на другое бывает тяжело.

Или сменить приход невозможно по внутренним причинам. Человек говорит: «Я не могу пойти в другое место, здесь всё для меня родное. Когда-то, двадцать лет назад, я пришел в этот храм; меня приняли, поняли, помогли преодолеть тяжелейший жизненный кризис. Меня так поддержали, что уйти сейчас кажется настоящим предательством». Его могут обвинять в предательстве Родины и Церкви, но в этом он себя чувствует правым. А вот уйти из прихода для него будет предательством. Не будем сейчас выяснять, почему уйти невозможно. Вопрос другой: как причащаться именно в этом храме? Ответ: причащаться. И видеть в этом свою форму сражения за мир между людьми.

Видеть в своем Причастии не только индивидуальное удовлетворение базовых духовных потребностей, но и молитву с этими людьми — не разделяя их принципов, даже содрогаясь от их бесчеловечности, жестокости, безрассудности и глупости. Ужасаться — и всё же причащаться, передавая их жизни в руки Божьи. Когда я отпевал людей — это было больше трех лет назад, — я обращал внимание на свечи, которые держат в руках во время таинства. Я спрашивал: зачем мы держим эти свечи, если здесь светло, есть электричество, горят лампочки? Неужели мы живые подсвечники? Всё просто: во время отпевания свеча — и символ, и метафора. Символ — в значении «символон»: то, что соединяет меня с человеком, лежащим во гробе, с тем, к кому я обращаюсь в вечности и о ком молюсь. А метафора — образ моей любви, которая не сгорает, не прекращается, не угасает даже в момент земной кончины любимого, родного человека.

И здесь то же самое. Ваше Причастие может стать такой свечой. Оно будет говорить: моя любовь к этим людям — заблуждающимся, иногда бесчеловечным — не угасает. Мы не знаем всего о себе и легко рисуем образ упыря, расчеловечиваем других. Но они могут быть вполне человечными, когда не рассуждают о войне, геополитике, Украине. Возможно, это прекрасные люди, с которыми автора вопроса многое связывает. Пусть его Причастие и выполняет такую роль. Да, я не могу вас изменить, не могу переспорить. Все аргументы давно высказаны, и, если они не приняты, значит, не приняты. Но тогда я поступаю смиренно. Есть одно из моих любимых рассуждений: до революции слово «смирение» писалось через букву «е». Смирение — не просто жить с миром, быть послушным, безропотным, тихим, безвраждебным. Это жить с внутренней мерой, понимать, где заканчиваюсь я, где начинаются другие и где начинается Бог.

Моя мера очерчена моей жизнью. Больше всего я могу менять собственную жизнь, обустраивать свое пространство. Я не могу изменить вас или переменить вас. Тогда мое Причастие становится формой передачи вас в руки Божьи. Я причащаюсь с вами, но одновременно молюсь Богу, чтобы Он вразумил вас, чтобы единство, пока происходящее лишь внешне — в Причастии из одной Чаши, — стало всецелым. Чтобы когда-нибудь мы объединились благодаря внутренней перемене, глубокому покаянию. Я об этом молюсь. Я сражаюсь за вас, за нас, за нашу общину собственным Причастием. И есть второй момент. Я сказал, что Причастие — не только индивидуальное удовлетворение базовых духовных потребностей. Но попробуйте увидеть его и так. Неважно, отчуждает ли вас внешняя среда, говорит ли, что вы плохой, чужой, не такой, как все, или это внутреннее переживание. Придите к Тому, для кого вы не чужой.

И пусть Причастие — во время подготовки и в момент, когда вы к нему подходите, — станет падением в объятия Бога: «Я буду плакать у Тебя на плече, Отче. Обними меня: мне так одиноко, страшно и больно здесь быть, и мне не к кому пойти, кроме Тебя». Пусть будет так. Думаю, если немного изменить угол зрения, то и причащаться, и пребывать в этом приходе станет легче. Это совсем не значит, что нужно изменить своим принципам, отступить на двадцать пять шагов назад и сказать: «Вы все были правы».

Мир вам. Обнимаю вас.

Авва Мирон Безоружный

Задать свой вопрос священнику можно в форме по этой ссылке