Быть русским во время войны

Очень нелёгким бременем легла на нас современная жизнь с её войнами, нестабильностью и потерей перспективы. Нет ничего странного в том, что жители Украины терпят лишения, несут свои раны и порой озлобляются. В моей семье нет тех, кого не затронула бы эта война: племянник погиб под Бахмутом, в доме нашей мамы взрывом выбило окна и двери, у старшей дочери от взрывной волны вылетело стекло, остальные близкие живут в постоянном стрессе.

И всё же чувство простой справедливости не позволяет мне молчать о некоторых мнениях, которые сегодня звучат всё чаще.

Опираясь на собственный опыт жизни в России, я знаю, насколько широко там распространены поддержка Путина и одобрение этой войны. Я видел, как многие приходы собирают средства для армии и как в храмах возносится «молитва» о победе над Украиной. Всё это горько и невыносимо больно. Но даже это не даёт оснований утверждать, будто все русские одинаковы и несут одну и ту же меру ответственности.

У меня было немало друзей и знакомых в России, которые открыто осуждали войну, писали об этом или прямо говорили о своей позиции. В итоге кто-то из них оказался за решёткой, кто-то успел уехать, а кто-то, будучи менее заметным, пока остаётся на свободе.

Раздражение и гнев в адрес тех, кто не выходит на митинги и не борется с режимом, понятны, особенно со стороны людей, которые сами переживают последствия этой войны. Но, оценивая чужое бездействие, важно учитывать и реальность, в которой живёт человек: угрозу тюрьмы, преследование, страх за близких, зависимость от государства и многолетний опыт подавления любого сопротивления.

Это не означает, что всякое молчание можно оправдать страхом. Молчание бывает разным. Одно дело — человек, который не решается говорить открыто, но не поддерживает войну, не помогает армии и по возможности сохраняет внутреннее несогласие. Другое — тот, кто одобряет происходящее, участвует в пропаганде, собирает средства или иным образом становится соучастником.

Сейчас в России служит немало священников — этнических украинцев. Среди них я не вижу заметного публичного сопротивления войне или церковной системе, которая её поддерживает. Большинство молчит и продолжает участвовать в богослужебной жизни, включая молитвы о победе. Для меня это тяжёлое свидетельство того, что национальность сама по себе не делает человека смелее и не защищает его от страха, приспособления или зависимости от системы.

Но и этот пример не позволяет судить обо всех. Он лишь напоминает, что человек любой национальности, оказавшись внутри репрессивной среды, может поддаться страху за себя и своих близких. Одни при этом сохраняют внутреннее несогласие, другие постепенно приспосабливаются, третьи начинают активно поддерживать происходящее. Эти состояния нельзя смешивать и оценивать одинаково.

Мне самому приходится задавать себе честный вопрос: если бы я и сегодня находился внутри этой системы, хватило бы у меня воли и решимости открыто идти против неё?

Я жил там. Я выступал и проповедовал за мир, шёл против течения. И я видел своими глазами, что на открытое сопротивление решались немногие. Тысячи моих соотечественников молчали тогда и молчат сейчас. Этот опыт не даёт мне права утверждать, как повёл бы себя любой другой человек. Но он заставляет осторожнее судить тех, кто оказался внутри системы страха и давления.

Меру осуждения стоит соизмерять не только с последствиями чужого выбора, но и с обстоятельствами, в которых этот выбор совершается. Стать открытым противником государственной машины способен не каждый. Однако почти у каждого остаётся хотя бы минимальная нравственная ответственность: не поддерживать войну, не участвовать во лжи, не помогать насилию и по возможности не причинять вреда другим.

Это немного по сравнению с открытым сопротивлением, но всё же не одно и то же, что соучастие.

И, возможно, стоит осторожнее судить тех, кто не решается заявить о себе открыто, но не принимает происходящее и старается не становиться его частью. Подобно евангельскому Никодиму, такой человек может пока оставаться в тени. Однако сама тень ещё не доказывает ни его правоты, ни его невиновности. О каждом свидетельствуют его поступки, даже если они незаметны другим.

Анонимный исповедник «Мир Всем»