Бремя героев

Воспоминание о враче, которая во время пандемии сознательно осталась работать в красной зоне, и о том, что такое настоящий героизм — без лозунгов, барабанов и памятных парт.

Память снова уводит меня в прошлое. Наверное, это нормально, потому что с настоящим, таким, какое оно теперь, жить очень непросто. Но живём. Времена не выбирают.

Диктатура любит бить в барабаны, громко шуметь, непрестанно провозглашать себя, вырисовывая своё мнимое величие. Без этого она перестаёт существовать. Своими рупорами она делает всё, что может, и всех, кого может. Особенно это касается образования. В школах и детских садах появляются тематические стенгазеты, уголки, именные парты. Даже на некогда родном для меня философском факультете открыли аудиторию имени выпускника, который отправился на войну и там погиб. Философия теперь тоже работает так. И на это. Впрочем, как и Церковь.

Середина июля, середина лета. Пик туристического сезона, работы много. Я делаю небольшую остановку, выхожу размять кости. Рядом замечаю старый фонтанчик — пулпулак, причём именной, в честь пионера-героя Шуры Чекалина. Я почти ничего о нём не знаю. Да и сам фонтанчик уже очень старый, ещё советских времён. Он давно не работает и больше похож на памятник. ДДумаю, что потом прочитаю о нём. Сажусь обратно за руль. И вдруг вспоминаю, что 15 июля была память дорогого мне человека, прекрасного врача и сестры во Христе.

Когда-то очень давно, уже теперь в другой жизни, я как священник окормлял родильный дом. Тогда это ещё не было мейнстримом, государство не трубило из всех утюгов о необходимой ему демографии — ему было всё равно. Я просто приходил туда служить молебны и причащать будущих мам и докторов.

Однажды на одном из молебнов появилась высокая, статная и строгая на вид женщина. Потом мне объяснили, что это заведующая отделением патологии беременности. Она приходила ещё несколько раз, а потом вдруг подошла и попросила обвенчать их с мужем. Так и началось наше общение.

Спустя какое-то время Ирина Васильевна сказала, что у неё рак. Тяжёлая стадия, уже с метастазами.

Я не знал, что ответить. Никакие дежурные слова здесь не помогли бы. Рассказывать ещё молодой женщине, что это, дескать, знак свыше, что мы не знаем ни дня ни часа и никому из людей не дано знать своё время, казалось не только бессмысленным, но и неуместным.

Я тогда набрал воздуха и сказал:

И побежало время.

Прошло, кажется, около двух лет, хотя могу ошибаться. Я исправно приходил на молебны, и она тоже приходила каждый раз. Там, в нашем маленьком молитвенном уголке роддома, я исповедовал и причащал её, а она рассказывала о лечении, о поездках на лучевую терапию, о лекарствах.

И знаете, что удивительно? Она почти не менялась внешне. А ведь рак очень меняет человека.

Так мы и жили. От молебна к молебну.

А потом грянул ковид.

Родильный дом ликвидировали, передав здание инфекционному госпиталю, а меня новая администрация попросила на выход вместе с моим молитвенным уголком. Сейчас, в эпоху церковного «политрукства», такое сложно представить, но тогда наша маленькая часовня на пролёте аварийной лестницы исчезла очень быстро. Мне же наказали больше там не появляться.

Наступили новые времена, новая суета, новые условия.

Я узнал, что почти весь коллектив роддома экстренно «переучился» на инфекционистов и остался работать в новом госпитале. Осталась и Ирина Васильевна. Она очень хотела, чтобы всё это закончилось и в здание вернулось её детище — отделение патологии беременности. Ради этого она была готова отдать все свои силы.

К сожалению, это решение оказалось роковым.

Хотя у неё была возможность перейти в другое, безопасное место и продолжить свою работу там, она осталась.

Однажды утром мне позвонила знакомая врач и сказала, что Ирина Васильевна в реанимации, в красной зоне, и что её состояние очень тяжёлое. Ослабленный лечением иммунитет быстро подхватил страшную инфекцию, и она сама перешла в разряд пациентов. А мне предложили прийти к ней со Святыми Дарами.

На тот момент почти ни у кого из духовенства такого опыта не было. Я позвонил архиерею, чтобы попросить благословения. Это был июль первого года пандемии. Всё было неизвестно, всё страшно, всё тяжело. Но другого пути не было, и уже через час с небольшим я был в госпитале.

Меня собирали как ликвидатора в радиационную шахту. Был даже специальный противогаз. Я очень волновался, но не идти было нельзя.

Это очень необычное чувство, когда тебя проводят сквозь несколько уровней дверей, а потом за тобой закрывается последняя, отделяющая тот мир от мира, в котором тогда царствовала неизвестная и страшная инфекция.

Но ничего особенного не произошло.

За дверью санитарка в таком же, положенном по правилам, костюме мыла полы, куда-то торопились врачи, облачённые в такую же защитную одежду. А я шёл в реанимацию, чтобы передать моему другу и прекрасному врачу Причастие.

Всё произошло очень быстро. Я причастил её. Говорить было сложно: шумели аппараты, да и разговаривать в противогазе нелегко. Мы просто обменялись взглядами, она слабо улыбнулась, а я пожал ей руку.

И ушёл.

Больше мы уже не виделись.

Я шёл и думал о том, что все годы наших встреч, молитв и разговоров, возможно, были вот таким трамплином к этому шагу. Ведь она всё знала. Знала, чем это лично для неё может закончиться.

И дело было не в тех зарплатах, которые тогда назначали врачам в красной зоне. Ирина Васильевна была обеспеченным человеком и могла позволить себе в те тяжёлые времена просто сидеть дома. Но она осталась. У неё была мечта. И да, я считаю, что это было самопожертвование.

Родильный дом больше не вернулся в это здание. Сейчас там другая больница.

А у меня потом было ещё почти полтора года этих страшных больниц.

И я пошёл.

Пошёл, глядя на пример этого замечательного врача. В её память.

Тогда казалось, хотелось надеяться, что всё это изменит наш мир к лучшему. Тогда очень многие шагнули на путь волонтёрства, стали помогать нуждающимся в стенах этих страшных больниц.

Но потом всё с каким-то страшным скрежетом развернулось в другую сторону.

Я снова посмотрел на старый пулпулак.

Упокой, Господи, этого человека.

Пусть однажды из этого источника вновь пойдёт вода. Пусть и наши источники не иссякают и продолжают служить ближним.

Наверное, именно этому и должны учить за партами и в университетских аудиториях. Такому будущему, в котором человек сможет оставаться человеком, жить, радуясь и благодаря.

Неужели это невозможно?

Священник Андрей Мизюк, бывший клирик храма преподобного Серафима Саровского г.Саратова