«Аксиос?!» или «Аксиос!»: кто теперь достоин чести и славы в современной РПЦ?

От редакции.

Мы хотели проиллюстрировать эту историю фотографией награждения — и обнаружили любопытную деталь. Орден Славы и чести I степени стал первой высокой наградой Кадырова от РПЦ, а официальное сообщение Патриархии говорит лишь о решении его «удостоить» ордена и не упоминает личной церемонии. Тем временем в интернете опубликованы изображения, на которых патриарх собственноручно прикрепляет Кадырову награду (например, Yeni Şafak и Terciman Media). Причём на этих «фотографиях» ордена разные — и ни один не соответствует ордену Славы и чести I степени. Похоже, отсутствующую церемонию просто дорисовали.

Кадыров 5 октября к своему 50-летию получил от патриарха Кирилла орден Славы и Чести I степени с формулировкой: «Вы проявили себя как волевой, целеустремленный и ответственный лидер». Сразу вспоминается анекдот про пессимиста, который говорит, что хуже, чем сейчас, быть уже не может, и оптимиста, который отвечает: «Может! Может!»

За годы войны богословских и морально-нравственных «падений» Его Воробейшиство совершил немало. В моем личном топ-рейтинге стояли сочиненная и объявленная обязательной молитва о победе; проповедь с неподдельной радостью о том, что обитель преподобного Серафима Саровского была передана в советское время под исследование ядерного оружия; «остроумное» отчитывание, дурно пахнущее шовинизмом, национализмом и ересью этнофилетизма, на епархиальном собрании священника из Можайска за его критику «патриотических тенденций в РПЦ». И если изначальную поддержку войны и «политики партии» еще можно оправдать зависимыми от государства отношениями, то все вышеперечисленное и врученный 5 октября орден «Славы и Чести» (!!) I степени (!!!) Кадырову (!!!!) заставляют вспомнить известную фразу из пьесы Шварца «Дракон»: «Всех так учили, но почему ты стал первым учеником, скотина эдакая?!»

Формально здесь всё объяснимо: орден предназначен для государственных и общественных деятелей за вклад в межрелигиозное сотрудничество, укрепление мира и дружбы между народами. Патриарх, поздравляя главу Чечни с 50-летием, отметил его как «волевого, целеустремленного и ответственного лидера», особо подчеркнув достижения республики в обеспечении безопасности, социально-экономическом развитии, межрелигиозном мире и гражданском согласии. Казалось бы, что тут обсуждать? Церковь благодарит руководителя региона за сотрудничество, тот получает церковную награду. Обычная институциональная процедура.

Однако орден — и уж тем более церковный — это не благодарственное письмо, не дипломатический жест, не протокольный букет цветов, не поздравительная открытка или телеграмма. Он является публичным признанием чести и всецерковным панегириком. Почему «всецерковным»? Потому что по канонам — там, где это выгодно верхушке власти, — патриарх именуется первым среди равных: его признание становится признанием и от имени церковной полноты, даже если церковное сообщество этого не разделяет, а лишь молча соглашается. И вот в лице Кирилла Церковь через вручение подобного ордена не просто говорит: «Спасибо за то, что ты сделал». Она громко — так, чтобы услышали не только внутри Церкви и не только современники, — заявляет: «Мы считаем тебя достойным особого уважения и чести. А вы, дорогие братья и сестры, смотрите, учитесь и равняйтесь на первостепенного в чести человека».

И именно поэтому я не могу успокоиться формальным объяснением: «Кадыров награжден за межрелигиозный мир» или «за выслугу лет». Подобные награды вручаются не отдельному поступку конкретного человека. Если бы речь шла исключительно о конкретной заслуге, достаточно было бы вручить письмо с сигиллом и сказать: «Благодарим за содействие межрелигиозному миру». Но орден — это всегда публичный педагогический жест: вместе с признанием конкретной заслуги неизбежно происходит и публичное возвышение фигуры награждаемого. Не зря по традиции епископ — а патриарх это главенствующий епископ — вручая ту или иную награду, обязан спросить народ Божий: «Достоин?» («Аксиос?» — по-гречески). И обязательно дождаться утвердительного ответа: «Аксиос! Аксиос! Аксиос!»

В этой истории меня интересует не столько сам Кадыров, сколько система координат, в которой такой жест становится естественным. Проблема ведь не в том, что Церковь способна благодарить представителя государственной власти. Напротив, было бы странно не благодарить человека, если он действительно содействует тому, чтобы православные люди могли спокойно жить, молиться, строить храмы, воспитывать детей и исповедовать свою веру. Тем более если речь идет о мусульманском регионе, где сама возможность мирного сосуществования разных религиозных общин действительно имеет значение.

Можно благодарить человека за то, что он сделал доброе дело, не объявляя тем самым его самого образцом добродетели. Можно сказать чиновнику: «Спасибо за помощь храму». Можно сказать мусульманскому лидеру: «Спасибо за то, что защищаете право православных на мирную жизнь». Можно даже вручить памятный знак в знак признательности. Но когда Церковь вручает человеку орден Славы и Чести, она уже не просто фиксирует конкретный полезный поступок. Она включает его в собственную символическую систему ценностей. Награда всегда производит определенное публичное впечатление, создавая репутационный капитал. Она невербально говорит: «Перед нами человек со сложной биографией, но в нашем моральном пространстве он находится среди тех, кого мы считаем достойными особой чести».

И вот здесь возникает вопрос, от которого невозможно отделаться ссылкой на протокол: что именно Церковь этим жестом признает достойным славы и чести? Государственную эффективность? Политическую устойчивость? Способность поддерживать порядок? Силу руководителя? Лояльность к институту власти? Или всё-таки ту форму человеческого достоинства, которую Евангелие связывает прежде всего с любовью, милосердием, миротворчеством, мудрым служением и ответственностью не столько перед начальством, сколько перед Богом — пусть и в иной, в случае мусульманина Кадырова, религиозной традиции — и человеком?

Эти вещи могут совпадать, но вовсе не обязаны. Человек может быть прекрасным администратором и плохим христианином или мусульманином. Может быть сильным государственным руководителем и одновременно человеком, чьи поступки вызывают серьезные нравственные вопросы. Может обеспечивать стабильность, но делать это кровожадными, варварскими методами насилия и подавления инакомыслия. Государственная эффективность и христианская добродетель — не синонимы.

Характеристика государства — по Конституции отделенного от любой религиозной организации — может звучать так: волевой, целеустремленный, ответственный, эффективно управляющий регионом. Но церковная характеристика должна была бы добавить: а как этот человек обращается со слабым? Что происходит с тем, кто ему возражает? Как он относится к врагу? Как относится к человеку, который лишен власти? Способен ли он остановиться там, где государственная целесообразность уже не оправдывает человеческого страдания? И в церковном контексте описания «волевой, целеустремленный и ответственный» уже недостаточно.

Более того, иногда именно эти качества становятся страшными, если они не подчинены нравственному критерию. Волевой человек может быть жестоким. Целеустремленный — фанатичным. Ответственный перед системой — совершенно безответственным перед простыми людьми. Сильный лидер может превратить слабых в материал для достижения собственных целей или компенсации своих комплексов, вины, обиды и проч.

Кроме того, ордена — это знаково-символический язык Церкви. И этот язык читают не только Кадыров и патриарх. Его читают миллионы людей: те, кто знает и наблюдает историю Кадырова с 2000 года; журналисты, которым угрожали расправами — и не только угрожали; люди, для которых имя Немцова связано с убийством, а название ныне объявленного иноагентом издания «Новая газета» — с многолетней борьбой за право говорить правду; те, кто слышал воинственные и расчеловечивающие речи Кадырова о врагах России. И все они считывают один и тот же вполне однозначный символический жест: Церковь вручает этому человеку орден Славы и Чести, не учитывая боль и мнение немалого количества людей.

Хочется напомнить, что одного «анаксиос!» («не достоин») в ранней Церкви среди толпы было достаточно, чтобы прервать таинство рукоположения или награждение церковными наградами. Акциями, подобными вручению ордена, патриарх и епископат демонстративно и нарочито подчеркивают дистанцию между собой и плебсом — мирянами.

Особенно важно, что орден называется именно «Славы и Чести» — да еще и первой степени. Его девизом являются слова апостола Павла: «Слава же и честь и мир всякому, делающему доброе». Отчеканю подобно тому, как чеканят орден: не сильному, не победившему кого бы то ни было, не эффективному менеджеру и управленцу, не лояльному и послушному исполнителю чужой воли, не обеспечившему огнем и мечом стабильность — а делающему доброе, то есть руководствующемуся и мыслящему категориями Блага. И не личного, а всеобщего.

Христианская честь вообще устроена довольно странным для мира образом. Христос предлагает измерять величие не количеством людей, которых ты способен заставить себя слушаться и петь тебе осанну, а количеством тех, кому ты способен послужить своими призванием, дарами, положением, способностями и т. д.: «Кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом». В Евангелии сильный не отменяется, но сама сила подвергается совершенно другой проверке: что ты делаешь со своей силой, когда она у тебя есть?

Его Воробейшиство намеренно — тогда это откровенное преступление против церковного сообщества — или ненамеренно — тогда это признак слабоумия и богословской тупости — легко замешивает и взбалтывает «коктейль христианской чести» из трех совершенно разных ингредиентов: политическая эффективность + государственная лояльность + христианская добродетель. Они, конечно, могут встретиться в одном человеке, но автоматически тождественными не становятся.

А когда церковный язык начинает использовать государственные критерии оценки человека, возникает весьма и весьма опасная подмена, размывающая морально-нравственные координаты и превращающая компас Церкви как корабля спасения в компас капитана Джека Воробья: то, что хорошо для государственной системы, начинает восприниматься как само собой разумеющееся Благо вообще. Стабильность становится почти синонимом мира, порядок — справедливости, управляемость — ответственности, сила — достоинства. Но внимательно читающий Евангелие и библейски грамотный человек заметит, что Бог на страницах Библии постоянно мешает людям устроить мир таким образом.

Проблема не в том, что Церковь увидела в Кадырове что-то хорошее. Проблема в том, что, увидев хорошее, она решила наградить за это именно церковной честью человека, чья фигура неразрывно связана с целым рядом тяжелых нравственных и политических вопросов. И тревожит вообще не столько Кадыров, сколько церковное зеркало, в котором Церковь начинает показывать власти ее собственное отражение. В этом отражении власть — всегда и при любых принимаемых ею решениях и действиях — оказывается достойной, сильной, ответственной и заслуживающей чести.

Возможно, никто сознательно ничего не подменяет. Возможно, все искренне считают, что речь идет исключительно о межрелигиозном мире и общественном согласии. Но институциональная деформация как раз и начинается не там, где человек сознательно лжет, а там, где система постепенно перестает замечать различие между категориями, которые раньше казались очевидными.

Некогда я уже писал — и прошу прощения за самоцитирование — о том, что одну из главных опасностей для Церкви представляет не столько конкретная плохая власть, сколько сама «инстанция» — безликая система, которой человек постепенно передает свои свободу и ответственность. Институт первоначально необходим: без формы невозможны преемственность и порядок. Но всякая структура, если она перестает быть согретой отношением к человеку и с человеком, начинает защищать и обслуживать уже не жизнь и ее святыню, а саму себя, превращая человека в функцию, а отношения — в процедуру.

И вот здесь возникает парадокс: Церковь может формально оставаться свободной — никто не запрещает ей говорить о Христе, служить Литургию, строить храмы и награждать людей, — но при этом внутренне становиться зависимой от той самой системы, которую она призвана оценивать с евангельской дистанции и мерить евангельской же «линейкой» — по-гречески «каноном». Самая тонкая форма несвободы Церкви начинается не тогда, когда государство запрещает ей говорить, а тогда, когда Церковь настолько привыкает быть рядом с властью, что постепенно начинает смотреть на мир глазами власти.

И вот тогда первый среди равных — при молчаливом согласии этих «равных» — начинает осуществлять публичную моральную селекцию: из полной аморальными, безнравственными противоречиями фигуры конкретного человека он — а с ним, опять же, и Церковь — выбирает определенные качества, помещает их в рамку церковной награды и тем самым предлагает обществу смотреть на него только через эту рамку. Скажем прямо: Церковь и никто от ее имени не имеет права, так легко подстраиваясь под политическую конъюнктуру, шлифовать и полировать чью бы то ни было биографию.

Потому что христианство вообще очень плохо сочетается с подобным редактированием. Христос не рассматривает человека как набор полезных функций. Он не говорит: «Вот эта часть тебя Мне подходит, а вот эту пока вынесем за скобки». Евангелие возвращает, взращивает и взывает к человеческой целостности. Именно поэтому христианская оценка человека всегда сложнее государственной и какой бы то ни было еще характеристики.

И потому в конце остается вопрос, от которого труднее всего отмахнуться: осталось ли у Церкви собственное зрение? Способна ли она по-прежнему видеть человека целостно — со всей его сложностью, противоречиями, добром и злом, — или ей достаточно той части портрета, которая хорошо смотрится среди кубков и медалей рядом с портретом столь же идеально представленного вождя?

Осталась ли у церковного народа на вопрос «Аксиос?» помимо безмолвного и безропотного соглашения возможность возражения? С сожалением приходится констатировать: возглас «аксиос» окончательно превратили из вопроса в директивное утверждение. И самое тревожное здесь даже не то, что ответ оказался положительным, а то, что самого вопроса, обращенного к Церкви, по существу больше нет.

Авва Мирон Безоружный